Семь смертных грехов

Тадеуш Квятковский
Перевод с польского Л. Яковлева

TADEUSZ KWIATKOWSKI. SIEDEM ZACNYGH GRZECHOW GLOWNYCH. WARSZAWA 1954

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

С самого детства я не выносил исторических книг. Свои муки на уроках польского языка, когда нужно было по памяти восстановить путь, которым Скшетуский* следовал в Запорожскую Сечь, или описать "своими словами" поединки пана Володыёвского*, я помню до сих пор.

* Герои трилогии Г. Сенкевича.— Здесь и далее примечания переводчика.

А "Старое предание" Крашевского и "Поята, дочка Лиздейки" вызывали у меня такое отвращение, что я готов был отдать товарищу свой завтрак за краткий конспект заданного отрывка, лишь бы не читать книгу самому. Учитель, желая пробудить во мне любовь к величественным страницам нашей истории, более или менее правдиво описанной в романах, не знал, что делать, и, наконец, в отчаянии от моего упорного сопротивления потребовал, чтобы я в качестве домашней работы написал какое-нибудь сочинение на историческую тему. А так как я тогда пользовался репутацией первого поэта в классе, он думал, что этим подстегнет мое литературное честолюбие и я в конце концов сдамся.
Это произошло в июне, в самом конце учебного года. Взбунтоваться я уже не мог: непослушание грозило двойкой и тем самым был бы нанесен удар по карману моих родителей, ибо неудовлетворительная отметка лишала права на скидку с платы за обучение. И я несколько дней ходил взбешенный, проклиная школу, учителя и особенно сочинителей исторических романов.
В это время у нас квартировал цирковой артист — фамилии его я теперь уже не помню. Родители мои пополняли свой бюджет, сдавая иногда комнату приличным жильцам. И вот однажды появился симпатичный старичок и остался у нас жить. А поскольку цирк, где он работал, прогорел, артист этот ожидал, когда продажа циркового имущества с торгов даст возможность ему и его товарищам по несчастью получить хотя бы часть давно причитавшегося жалованья. Я как сейчас вижу его перед собой: пожилой, лысый толстяк с маленькими глазками, бегавшими, как проворные зверьки, и огромным носом, на котором удобно расположилась бородавка, украшенная кисточкой волос. Это был добрейший человек, но большой хитрец и проныра. Ничто не могло укрыться от его внимания, на все он немедленно находил остроумный ответ и благодаря своему умению льстить ухитрялся кое-как влачить существование, не имея никаких заработков. Многие из его афоризмов, изречений и прибауток я помню по сей день. Кроме того, старый циркач был человеком образованным, объездил полсвета и много повидал на своем веку. Я был в восторге как от него самого, так и от его профессии— он был прекрасный жонглер—и целыми днями жадно слушал его рассказы про путешествия, чудесные страны и всякие открытия. Я даже перестал гонять футбольный мяч по лужайке — только, бы слушать его.
Узнав о моих горестях, он похлопал меня по щеке и поведал мне историю владелицы Тенчинского поместья — пани Фирлеевой. Исторические события превратились в его устах в увлекательный рассказ, который я тут же принялся со всем пылом переносить на страницы своей общей тетради. Велико было изумление моего учителя, когда я принес письменную работу. Но по мере того как он знакомился с моим сочинением, лицо его стало понемногу меняться. Он пожал плечами и сказал:
— За сочинение я тебе поставлю пятерку, но все, что ты написал,— неправда и с историей ничего общего не имеет.
Тогда я стихийно запротестовал: моему циркачу я верил больше, чем преподавателю.
— А разве все, что писал Сенкевич,— правда? — воскликнул я в отчаянии от того, что не удалось убедить учителя.
— Правда, мой мальчик! — отрезал тот.
Моим товарищам записанная мной "история" очень понравилась. Мне же этот успех принес некоторую пользу: учитель в дальнейшем не принуждал меня восторгаться исторической литературой. Я был горд и счастлив. Правда, как-то раз, назидательно подняв указательный палец, он сказал:
— Смотри, как бы история не отомстила тебе.
Учитель закона божьего, услышав о том, что я написал "еретическое" сочинение, отвел как-то меня в сторонку, заглянул в глаза и сказал:
— Губишь талант, сын мой, а талант — дороже всего в жизни.
История мне, конечно, отомстила — я написал исторический роман. Сидел, изучал эпоху, что всегда казалось мне страшно скучным занятием, прочел десятки томов Кольберга*, в которые теперь редко кто заглядывает.

* Кольберг, Оскар (1814—1890)—польский этнограф, собрал богатейший материал — 23 тома — о польском фольклоре.

А случилось это так.
Как-то я купил книгу Гуго Коллонтая* "Состояние просвещения в Польше в последние годы правления Августа III".

* Коллонтай, Гуго (1750—1812)—выдающийся польский прогрессивный общественный деятель и писатель.

Когда я начал перелистывать этот труд, мое внимание привлек один абзац. Я начал читать, и вдруг — эврика! Я был в восхищении: выдающийся мыслитель подробно описал историю владелицы Тенчинского поместья — пани Фирлеевой. Я не мог оторваться от книги. Пани Фирлеева напомнила мне годы моей юности. Нет, цирковой артист не обманул меня, его рассказ соответствовал историческим фактам. С горящим лицом поглощал я до поздней ночи потрясающе интересное повествование Коллонтая.
В ту ночь я понял, что напишу книгу про хитрого кармелитского служку, а его образ спишу с моего старого жонглера, который так ловко играл в кости, что поражал всех, выбрасывая столько очков, сколько ему заказывали. Я был побежден, захвачен историей. Мой циркач прогнал у меня сон. Я собрал целую груду книг, необходимых, как мне думалось, для работы над историческим романом, и стал читать. И когда мне показалось, что я уже все знаю, взял пишущую машинку, настукал первую фразу и отложил работу на несколько месяцев.
История продолжала мстить. Она загромоздила мое воображение огромным количеством отрывочных фактов, событий, чудными бытовыми подробностями, сотнями лиц. Все это смешалось в хаос, с которым я не мог справиться.
Но мой циркач не оставлял меня. Я познакомился с ним ближе, подружился, проводил вместе все свободное время. И постепенно, шаг за шагом начал складываться роман, который я предлагаю теперь читателю. Он основан на подлинных событиях, на многих исторически точных моментах, которые легко проверить, читая описания нравов и событий первой половины семнадцатого века.
Мой старый гимназический учитель! Эту новую, расширенную домашнюю работу я представляю тебе на прочтение. Сравни ее с книгой Коллонтая. Если где-нибудь фантазия и увлекла меня, отнеси это на счет моего бунта против нудных исторических писаний. Я, конечно, наложил кое-где румяна на поблекшие от старости записки. Но неужели история, изложенная в школьных учебниках, накажет меня за это? Что же, посмотрим.

Т. Квятковский

Пока нет комментариев посетителей к данной статье

Обязательны к заполнению поля "сообщение" и "код"